— Символ обеспеченности?

— Нет. Что Борис наконец в люди вышел. Ведь столько лет никакой надежды…

— А то, что с чужими людьми делились, а родной сестре — ни слова, тоже психология?

— Психология, — вздохнув, подтверждает Надежда Ивановна. — Но это такое — вовсе семейное, тут не к месту.

— Все-таки рассказали бы, если не секрет.

— Да неловко выйдет: сестра в беде, а я ее вроде судить стану… Ну ладно, расскажу, вы только не передавайте. Брат у нас был, Семен. Женился он на вдове, еще и с ребенком. Бабенка, правду сказать, вздорная попалась. Но мальчика я привечала — книжки там разные… когда рубашечку купишь. Родной — не родной, а все племянник. Особенно, как Семен умер. Жалко, знаете. А Петуховы совсем наоборот: у нас, говорят, теперь ничего общего, брось мальчишку приваживать, накличешь беды.

— Какая ж от мальчика беда?

— Да правду сказать, непутевый он, Генка… Двадцать два уже, а все к делу определиться не может, мотается из стороны в сторону. Иногда сердце замирает: ну как с пути собьется!

— У Петуховых он бывал?

— Зачем ходить, куда не зовут? Раз в год забежит…

— И вы связываете их скрытность с вашим отношением к племяннику?

— Другого и придумать не могу! Наверно, опасались, что на Генку просить стану. Но разве я бы стала?! Понимая их психологию.

— А Гене сейчас нужны деньги?

— Да вечно ему нужны деньги. То в биллиард проиграется, то вдруг магнитофон в долг купит. Шалая голова.

Мелькнувшее у Знаменского подозрение тотчас проверено.

— Парня уже месяц нет в Москве, — говорит Томин. — Он отпадает.

— Что ж, отчасти рад. Было бы жаль тетушку: у нее только рыбки да этот Генка.

— Ты себя пожалей. Да и меня не мешает. Спроси, сколько я спал за эти трое суток… Кто у тебя на очереди?

— Те, что помечены крестиком.

Томин просматривает список на столе.