— Ну и что?

— Когда-нибудь людям хочется наконец моральной компенсации: «Вот каков наш Боря, получше других!»

— Ну и заварилась кашка! Первый сорт!

— Не знаешь, доехала до них твоя клюква?

— Господи, велика разница, доехала — не доехала… Надо ж, про клюкву известно!

— Сколько ее было?

— С полведра примерно. Велел ребятам набрать.

— Как ты ее упаковал? Когда и с кем отправил?

— Насыпал в лукошко, поверху мешковинкой обвязал. Один ханурик от нас увольнялся, с ним и послал. Должен был уж прибыть. Он проездом на юг.

— «Ханурик» какого сорта?

— Да так…

— В доме не нашли ни ягодки, а полведра сразу не съешь.

— Чего ты прицепился с клюквой?

— Грабители вынесли отсюда корзинку. И тоже обвязанную тряпицей.

— Что же, они на клюкву позарились?

— Думаю, не тот ли вынес, кто и внес? Чтобы следа не оставлять.

— Он?!.. — Борис садится посреди комнаты на стул.

— Обрисуй, что за личность, прикинем.

— В Хабарове и обрисовывать нечего. Одно слово — алкаш. Неужели…

Его прерывает робкий звонок в дверь.

— На всякий случай, меня нет, — говорит Томин и встает в передней за вешалку.

— Кто там? — слегка оробев, окликает Борис.

С лестницы доносится невнятно: «Откройте, не бойтеся!»… Борис удивленно прислушивается, протягивает руку, но в последний момент, засомневавшись, не скидывает цепочку, а лишь приотворяет дверь. Теперь голос звучит отчетливее: «Прощения просим, что поздновато, заплутал малость в Москве… От Бориса Афанасьевича я». Петухов распахивает дверь. На пороге хмельной низкорослый мужичонка с лукошком в обнимку.

Томин выступает из-за вешалки.

— Свят-свят-свят!.. Кудай-то я прибыл — туда или обратно? — хихикает гость, таращась на Петухова.